И БЫЛА ВОЙНА…

Кузьма Милько – человек под номером 14 346. Эти цифры выбиты синим цветом на его левой руке. Такого же синего цвета были полоски на робах, которые тогда носили люди в его окружении. 

ДЕТСТВО

Линц, Кроссрамент и Ландсберг – три филиала ада в Австрии и Германии. В каждом из этих концентрационных лагерей побывал Кузьма Милько. Он выжил и помнит всё до сих пор. 

В ноябре 2016 года Кузьме Александровичу исполнилось 90 лет. Он ветеран войны (в 15 лет помогал партизанам) и несовершеннолетний узник концлагеря. 

Довоенное детство Кузьмы было счастливым. Он родился под Харьковом, в Балаклеевском районе, во второй деревне Андреевка. Так она называлась, потому что была ещё первая Андреевка. Вся деревня – очень-очень длинная улица с домами по обеим сторонам дороги. Два сельсовета на одном и на другом конце этой улицы-деревни, разделённой пополам – на первую Андреевку и вторую Андреевку. 

У Кузьмы было пять братьев и сестёр, родители – колхозники. Отец работал конюхом, занимался колхозными лошадьми. Летом Кузьма вместе с отцом и братьями ездил в «ночное», пас лошадей на пастбище у реки. И это его самое лучшее, самое счастливое воспоминание о детстве. Ночной выпас нужен для того, чтобы кони лучше ели. Днём они работают в поле, жара, донимают мошкара и оводы. А ночью – благодать! Спускались к реке, разводили костёр, доставали припасы: сало, молоко, яйца, хлеб, картошку. Лошади бродили по зелёному лугу, громко всхрапывая и смачно хрумкая свежей травой. От реки тянуло прохладой, звёзды блестели низко-низко… Под утро растреноживали коней (тренога – путы из ремней, которые специально одевались на ноги лошадей, чтобы они не могли быстро бегать). Ездили на лошадях верхом, без сёдел. Дети и взрослые умели лихо скакать, и это было очень весело. 

Зимой ребятишки ходили в школу. Через день после уроков Кузьма бегал к отцу на работу. Чтобы снова пообщаться с лошадьми, которые находились в конюшнях, в тёплых стойлах. Так протекало время, счастливое и безмятежное. Пока не наступило лето 1941 года. 

ПРИШЛА БЕДА

– Предчувствия войны не было, – вспоминает Кузьма Александрович. – Это я помню точно, мы всегда с интересом слушали, что говорят взрослые. Так вот о войне никто и помыслить не мог. Газет тогда в деревне никто не выписывал. Радиоточки тоже пока ещё не было. В тот день, летом 1941 года, мы вместе с братом гнали коров с пастбища в деревню. Идём и слышим, кто-то громко плачет. Смотрим, через два дома ворота открыты, там женщина плачет навзрыд, рядом начали собираться люди. Спрашиваем, что случилось. Нам говорят, что сейчас на машинах проехали немцы. Мы ничего не могли понять. Заглянули во двор, а там человек мёртвый лежит, отец моего двоюродного брата, с пулевыми отверстиями в теле. Оказывается, соседка сказала немцам, что в этом доме живёт коммунист. И его сразу убили. Такую подлость соседка сделала из-за мелких бытовых споров по поводу колодца. Затаила злобу, и при первой же возможности сдала человека немцам… Так мы узнали о начале войны…

Авиацию не слышали, бомбёжек не было. Первые проехавшие немцы – это была разведка. Они шли на районный центр Балаклею. И вот там долго шёл бой, жители держали оборону. Но потом пришли ещё немцы, расселились по домам по три-четыре человека. 

– Наш дом стоял впритык к лесу, – говорит Кузьма Александрович. – К нам приходили наши партизаны и говорили: «Товарищи, если мы не возьмёмся за оружие, нам хана!» Из деревни очень многие, больше половины, ушли в партизаны. И мы с друзьями тоже стали партизанами. Собирали по домам продовольствие: крупу, масло подсолнечное, сухари, сало (сала тогда было полно в каждом доме) и относили в лес, к секретному месту. Там нас встречали. Когда мы подходили, раздавался окрик: «Кто идёт?» Мы отвечали, как договорились: «Идут партизаны!» Первое время нас не пускали в место дислокации партизан. Говорили: «Там у нас много людей, есть лошади». Потом уже мы попали к ним. Видели большой котёл на колёсах, в котором готовилась еда. Было лето, и все спали на земле. При этом приходилось часто менять место дислокации. А на зиму копали землянки. Летом, когда мы возвращались из леса домой, нас пару раз останавливали немцы, допрашивали, кто мы и куда идём: «Рус! Рус! Откуда? Партезанен?» Ох, и боялись же они партизан! У нас при себе были удочки, как будто мы с рыбалки идём. Нам это партизаны подсказали: «Говорите, что с рыбалки идёте, а улов плохой». 

Кузьма Александрович рассказал о большой операции, которую провели местные партизаны: 

– На станции работала партизанская разведка. От неё, примерно в двух километрах, был очень глубокий обрыв. Мы до войны рядом с этим местом коров пасли. К обрыву даже подходить страшно было, таким он был глубоким. И вот по каким-то каналам сообщили, что идёт поезд, очень длинный, с большим количеством вооружения. И тогда в двух километрах от станции партизаны заложили аммониты…

Интересуюсь у своего собеседника, что такое аммониты – о них я никогда не слышала. Кузьма Александрович объяснил, что это взрывчатые вещества, которые используют для геологических работ. Похожи они на длинные серовато-коричневые палочки или здоровенные сигары. Есть динамит, а наши партизаны использовали аммонит. 

– Когда они закладывали под рельсы взрывчатку, мы стояли в нескольких метрах на страже, чтобы в случае появления неприятеля вовремя предупредить, – продолжает рассказ Кузьма Александрович. – Я видел, что когда заложили взрывчатку, на сам рельс положили два конца от проводов. Когда на них наезжает колесо, происходит замыкание – и взрыв. После всех этих действий партизаны на лошадях ушли подальше, к другому месту дислокации. А мы, пацаны, пошли по домам. Но нам было интересно, когда и как взорвётся. Однако партизаны запретили нам подсматривать, сказали, что в момент взрыва мы должны быть в своих домах. Я пришёл домой, думаю – присяду на минутку на завалинку. Только присел – и как рванёт! Такой грохот раздался!

ДОРОГА В АД

Спустя несколько дней Кузьму и его товарищей остановил немецкий патруль. Мальчишек схватили, оттащили в сарай, где они просидели двое суток. Потом их доставили на станцию, затолкали в вагон, где уже сидело много людей, и куда-то повезли. Оказалось, конечный пункт – концентрационный лагерь Линц в Австрии. Это был 1942 год. Кузьме тогда шёл 14-й год. 

– Привезли нас к бараку, вокруг всё опутано колючей проволокой, – вспоминает мой собеседник. – Нас гоняли копать траншеи. От кирки и лопаты сильно натирались руки. В лагере находились люди всех возрастов и разных национальностей: чехи, поляки, болгары, австрийцы, венгры, французы, англичане, а также советские граждане – тоже самых различных национальностей. Примерно через неделю приехали «бауэры» – гражданские «прорабы», которые набирали людей на работу. Меня и ещё несколько человек забрал такой «бауэр», и нас отправили копать траншеи под присмотром нескольких немцев с оружием. Через дорогу от места, где мы копали, были сады с грушами, яблоками и черешней. Сады, сады вокруг… И однажды мы заметили, что немцы-охранники задремали. Я одному парнишке говорю: «Пошли яблок нарвём. Эти всё равно спят». И мы побежали, нарвали яблок, сложили их в подолы рубашек. И тут охранники проснулись и как начали орать. В общем, нас сразу отправили в концентрационный лагерь в Германию. И там тоже были бараки, двухэтажные нары. И много овчарок. Собаки были очень злые. Охранники их на нас натравливали, и овчарки рвались с поводков. Как-то меня покусала одна из них, у меня на ноге до сих пор остался шрам. А ещё в этом лагере была большая труба, из которой шёл чёрный дым. Нас снова заставляли копать траншеи. Самое страшное было, когда обессиленный и истощённый человек уже не мог поднять кирку, падал и не мог встать. Подходил охранник и стрелял в него. Потом заставлял рядом стоящих людей брать мёртвого и загружать в кузов грузовой машины, которая постоянно находилась рядом. К вечеру каждого дня грузовик заполнялся мёртвыми телами, и их отвозили в сторону высокой трубы. Или утром просыпаешься на нарах в бараке, а на соседней полке лежит уже мёртвый человек, с которым ты говорил буквально перед сном. Люди умирали постоянно – от истощения, пуль или тоски. И их тоже загружали в кузов грузовика и везли к трубе. Чёрный дым из неё шёл, не переставая…

СТИГМАТИЗАЦИЯ

В концентрационном лагере Кузьме Милько поставили на руку номер – 14 346. Ставили прямоугольной печатью, сильно вдавливая её в кожу. В результате на руке остались синие цифры. Остались навсегда. Пометка заключённых в лагерях Третьего рейха использовалась для «социальной стигматизации заключённых». Стигматизация – нанесение стигмы, клеймение. Людей клеймили как рабов. И ничем этот стигмат уже не сотрёшь. 

Потом Кузьму Милько перевели в другой лагерь, откуда людей возили работать на подземный завод по сбору самолётов.

– Мы таскали самолёты на тросах, в том числе крылья и другие здоровенные детали, – делится воспоминаниями Кузьма Александрович. – Люди вокруг умирали всё чаще. Потом по концентрационному лагерю разнёсся слух: «Руси идут! Руси, руси идут». Мне это сказал мужчина в такой же, как и у меня, робе, только у него была очень чёрная кожа, как будто он из печи вылез. Я тогда первый раз в жизни увидел человека с другим цветом кожи. Как он понял, что идут наши – не знаю. Но вокруг все почувствовали – идёт спасение. И тут немцы начали убивать людей большими партиями. Они очень торопились. Утром просыпаешься – треть барака уже пустая, всех вывели, убили и отправили в печи. Потом смотрим, всё командование собралось и быстро уехало. Затем стали уходить простые охранники. 

НАШИ!

Кузьма Милько и ещё несколько парней решили сбежать из барака, чувствуя, что в любой момент могут войти охранники и всех расстрелять. Немцы начали разбегаться, но вдруг кто-нибудь из них напоследок решит «зачистить» территорию. И вот пять парней побежали по дороге.

– Мы убежали за пределы видимости от концлагеря, – говорит Кузьма Александрович. – Идём, идём и вдруг видим: негры с автоматами. Они нас окликнули, а мы уже хотели бежать. Они пустили в нашу сторону автоматную очередь, желая нас напугать, просто чтобы мы не бежали. Как выяснилось, это были американские военные. Мы сначала их испугались, но они начали улыбаться, махали нам руками, показывая, чтобы мы не боялись и пошли с ними. Нас привели в лагерь, который был уже освобождён от немцев. Я как мог объяснил, что мы из Советского Союза. Американцы связались с нашими войсками, которые находились в 18-20 километрах от этого места. Приехали наши военные и забрали нас. Привезли в штаб, накормили как следует: дали хороший хлеб, кашу с маслом и борщ. Потом нас осмотрели медики, приговаривая при этом: «Ничего, поправитесь. Кушайте хорошенько – и поправитесь». А потом два наших офицера, один был в звании капитана, другой – лейтенант, выступили перед нами и другими освобождёнными советскими людьми. Я хорошо помню слова капитана: «Товарищи! Война всё уничтожила. Домой поедем своим ходом, возьмём лошадей и телеги. Дома их уже ждут, нужно пахать землю». И вот мы, 42 человека, которых уже освободили, вместе с капитаном и лейтенантом поехали домой. В Венгрии и Болгарии нам передали лошадей, которых нужно было перегнать до Киева. В дороге мы разговаривали друг с другом, рассказывали, как удалось выжить, как над нами издевались. Капитан, еврей лет под 50, очень хороший человек, всё нас опекал. Его родных убили немцы. И он очень переживал и всё говорил: «Да, мы знали, что они такие. Мы торопились, очень торопились к вам…»

Сейчас Кузьме Александровичу идёт 91-й год. Но он до сих пор помнит всё. Как приехал домой, как был рад тому, что его отец и старший брат вернулись с фронта. Единственная беда – дом сгорел, в него попала бомба.

– Но люди тогда были очень дружные, – говорит Кузьма Александрович. – Помню, как мы с отцом пилили доски, а соседи приносили дранку, чтобы утеплять дом. Кто-то делился соломой и глиной. Приходили соседи, помогали строить. Дом поставили всего за несколько дней. Потом отец помогал строить другим. 

Первое время Кузьме Милько часто снился ужас, пережитый в концентрационных лагерях. Но потом это прошло. На смену ужасу пришла жизнь, обычная жизнь. 

Ольга БЕЗГОДОВА

Комментариев нет:

Отправить комментарий